Ядерное сдерживание и нераспространение

Раздел III.
Ядерное сдерживание и нераспространение в двух- и многостороннем форматах

В доктринальных установках всех пяти государств — официальных членов «ядерного клуба» (США, России, Великобритании, Франции и Китая) ядерное сдерживание продолжает оставаться в качестве основного фактора обеспечения национальной безопасности. После окончания «холодной войны» ядерное сдерживание все больше рассматривается по отношению к новым вызовам и угрозам. Однако вследствие устойчивости сложившихся за несколько десятилетий стереотипов противостояния, а также непредсказуемой в перспективе военно-политической обстановки достаточно живучей оказалась ориентация и на традиционные угрозы.

Глава 9.
Трансформация взаимного сдерживания Россия — США

Между США и Россией фактически до сих пор сохраняется ситуация взаимного ядерного сдерживания, несмотря на декларируемое движение к стратегическому партнерству перед новыми угрозами. Необходимо подчеркнуть, что такая ситуация политически уже не имеет смысла вследствие абсурдности вооруженных столкновений между США и Россией, но сохраняется в организационно-техническом отношении как устойчивое наследие длительного периода гонки стратегических ядерных вооружений и, как следствие, наличия огромных ракетно-ядерных арсеналов.

Динамика и обратный эффект сдерживания

На указанную устойчивость крайне слабо влияют флюктуации политических и экономических взаимоотношений и даже процессы ограничения и сокращения стратегических вооружений. Это тем более так, поскольку политические круги России и США в новой военно-политической обстановке стали придавать подобным процессам гораздо меньше значения, чем в прошлом, когда эти проблемы были по существу главными во взаимоотношениях двух ядерных сверхдержав.

Попытки радикально изменить систему договорных отношений между Москвой и Вашингтоном остались безуспешными. В 2000 г. поступили первые известия из источников, близких к команде кандидата в президенты США Дж. Буша, о намерениях будущей администрации отказаться от любых договоров по СНВ в связи с окончанием эпохи противостояния и движением двух стран к стратегическому партнерству. Каждой стране предлагалось самостоятельно формировать свою ядерную политику и программу развития ядерных сил, исходя из собственных представлений об угрозах национальной безопасности.

В России эта информация была воспринята с подозрительностью и неудовольствием. Был сделан вывод, что Вашингтон, зная о кризисном состоянии российского оборонного комплекса и невозможности поддерживать ядерные силы не только на уровне Договора СНВ-1, но и Договора СНВ-2, решил окончательно нарушить стратегический ядерный баланс России и США и стать единственной и недосягаемой для всех остальных стран ядерной сверхдержавой.

Одновременно с этим согласование с США нового формата стратегических отношений наталкивалось прежде всего на отсутствие вразумительной логики собственной ядерной политики, реализуемой в программе строительства СЯС. Действительно, какой был прагматический смысл Вашингтону серьезно относиться к консультациям или переговорам с Россией по СНВ, если из Москвы периодически доносились заявления об экономической несостоятельности и невозможности сохранить ядерный баланс с США? Видимо, и Россия вела бы себя аналогично, если бы стороны поменялись местами. Для иного подхода требовалась государственная мудрость намного более высокого порядка, нежели имевшаяся в наличии в обеих столицах.

Одним из серьезных недостатков американских предложений был риск внезапно оказаться в правовом вакууме. Конечно, стремиться к новому обширнейшему договору по типу Договора СНВ-1 в радикально изменившихся условиях было бы излишне. Но и резкий переход к полному отсутствию контроля над ядерными вооружениями угрожал непредсказуемыми последствиями. Понимание этого обстоятельства привело в конечном счете к подписанию в мае 2002 г. нового Договора о сокращении стратегических наступательных потенциалов (Договора о СНП).

Можно отметить, что новая терминология (СНП вместо традиционных СНВ) абсолютно ничего не изменила по существу. Под потенциалом обычно понимаются прежде всего боевые возможности сил сторон в различных формах боевого применения, которые далеко не всегда определяются количеством боезарядов, поскольку зависят от структуры СНВ, характеристик вооружения (мощности боезарядов, точности попадания, выживаемости, надежности боевого управления и многих других факторов), и эти возможности никогда не становились предметом переговоров. Попытки России придать новому термину характер прорыва в отношениях Москвы и Вашингтона представляются надуманными.

Основная отличительная особенность нового Договора заключается прежде всего в том, что в нем в полном объеме сохраняются планы развития СНВ России и США, которые до этого были приняты двумя странами исходя из собственных представлений о роли ядерного оружия в интересах национальной безопасности и с учетом экономических ограничений.

Таким образом, ни от одной стороны не потребовалось каких-либо уступок и поиска компромиссов, которые привели бы к корректировке планов развития своих ядерных сил. Дискуссии велись главным образом вокруг процедур и технологии сокращения выводимых из боевого состава вооружений и связанной с этим проблемы так называемого возвратного потенциала.

Несмотря на то что из итогового документа по настоянию России в конце концов было исключено понятие «оперативно развернутые вооружения», стороны получили возможность складировать сокращаемые боезаряды и в относительно короткие сроки вновь возвращать их на «разгруженные» носители. Однако эти возможности по общим представлениям существуют в основном только для США.

Тем не менее формально новый Договор обеспечил сохранение баланса СНВ между Россией и США, который играет ощутимую роль не только во взаимоотношениях двух ядерных сверхдержав, но важен также для сохранения относительной устойчивости исторически сложившихся отношений в треугол ьнике Россия — США — Китай и в пятерке официальных членов «ядерного клуба».

Периодически появляющуюся критику Договора о СНП из-за отсутствия в нем мер контроля вряд ли можно считать полностью обоснованной. В период до 2009 г., т. е. до окончания срока действия Договора СНВ-1, сохраняются системы контроля и мер доверия, установленные этим договором. Система контроля устанавливает 16 типов инспекций в отношении исходных данных, новых объектов, по подозрению, в отношении боезарядов развернутых МБР и БРПЛ, в связи с переоборудованием объектов, показами и т. д. Меры доверия включают в себя 10 групп, содержащих 152 вида уведомлений, обмен данными по СНВ, всевозможные показы, не только открытую передачу в эфир всей телеметрической информации, получаемой в ходе пусков ракет, но и обмен магнитными лентами и многое другое.

По-видимому, можно надеяться, что и после 2009 г., как минимум, положения о системе контроля и мерах доверия будут пролонгированы. Более того, по сегодняшним представлениям система контроля, соответствующая положениям Договора СНВ-1, во многом отражает взаимное недоверие периода «холодной войны», содержит ряд дублирующих видов проверок и может быть без ущерба для достигнутого уровня транспарентности упрощена. Стороны будут иметь обширную информацию о силах и программах друг друга. Иное дело, что в отсутствие правил засчета боезарядов и процедур демонтажа вооружений применительно к условиям Договора о СНП эта информация не сможет быть использована для контроля над выполнением нового Договора (например, если США решат разнообразить комплектацию БРПЛ и их головных частей на своих подводных лодках по примеру Великобритании и Франции, у России не будет возможности контролировать соблюдение американами СНП, а будет лишь возможность удостовериться, что по правилам засчета СНВ-1 число носителей и боеголовок не превышает пределов СНВ-1).

Вместе с тем новый Договор никаким образом не повлиял на существо отношений взаимного ядерного сдерживания. Их суть определяется, во-первых, самой логикой существования стратегического ракетно-ядерного оружия в имеющихся количествах и в состоянии постоянной готовности к боевому применению. Во-вторых, стратегические ядерные силы сторон, находящиеся в постоянной готовности, неизбежно должны иметь планы боевого применения, в том числе планы первого, ответно-встречного и ответного ударов. Причем ударов по конкретным целям, количество которых имеет примерно тот же порядок, что и количество боезарядов. При имеющемся (и даже сокращенном к 2012 г. в соответствии с условиями Договора о СНП) количестве боезарядов в России и США вряд ли кто-нибудь станет утверждать, что большинство целей находятся не на территории этих стран. Несмотря на обязательства по ненацеливанию, в выполнении которых нет оснований сомневаться, такое положение не способствует формированию принципиально новых отношений партнерства и взаимод ействия, особенно когда речь заходит о применении силы против третьих стран или о принесении в жертву партнерству своих политических, экономических и военных интересов.

Тактическое ядерное оружие

Помимо стратегического уровня взаимное ядерное сдерживание сохраняется на уровне тактического ядерного оружия, причем главным образом на европейском континенте, что в свете перемен последних 10—15 лет представляется абсурдным. Правда, американские ядерные средства были сокращены на порядок (до 150—200 авиабомб на складах в шести странах НАТО), а российские были все выведены на национальную территорию из Центральной и Восточной Европы, а также бывших республик СССР, а затем сокращены примерно втрое (до 3000— 4000 единиц). В целом в настоящее время, по данным «Ежегодника СИПРИ 2003», у России имеется 3380 боезарядов этого класса, а у США — 1120 нестратегических боезарядов ¹. Тем не менее на фоне российских проектов и структур сотрудничества с НАТО и Евросоюзом сохранение этих вооружений даже в сокращенном составе выглядит анахронизмом.

Аргументы в пользу сохранения американского ТЯО в Европе претерпели значительную трансформацию за сравнительно короткий промежуток времени. В 1994 г. бывший заместитель министра обороны США Джон Дейч объяснял это тем, что «...Россия вряд ли восстановит те обычные вооруженные силы, которые она имела в разгар "холодной войны" как в результате краха экономики, так и в силу политических изменений. Возвращение к более агрессивной ядерной политике будет для нее менее дорогим. Если в России дела пойдут плохо, то мы столкнемся прежде всего с вызовом в ядерной области» ².

В 2001 г. появилась новая аргументация, связанная с угрозами распространения ОМУ и средств его доставки. Так, бывший заместитель министра обороны США Йан Лодал отмечал: «Сегодня в центре этих планов (применения ядерного оружия. — Авт .) находится сдерживание использования химического и биологического оружия. Имеются свидетельства того, что такая стратегия оказалась успешной: во время войны в Персидском заливе угроза ядерного возмездия заставила Саддама Хусейна отказаться от применения химических или биологических боеголовок на ракетах СКАД».

В ряде американских работ встречается также тезис о том, что американское ядерное оружие в Европе предотвращает движение к ядерному статусу Германии и Турции, поскольку эти страны не могут полностью надеяться на ядерные гарантии Франции и Великобритании в случае резкого обострения обстановки на континенте.

Так ли это, вопрос в высшей степени спорный, но Россия воспринимает американское ядерное оружие на континенте как направленное исключительно против нее, что делает отношение Москвы к расширению НАТО на восток и отказу альянса дать договорно-правовые гарантии не передислоцировать ТЯО особенно негативным. Есть основания предполагать, что Россия планирует модернизацию своих средств ТЯО. Во-первых, это рассматривается в качестве компенсации за растущее отставание по СОН от НАТО на западе и от КНР на востоке. Во-вторых, ТЯО расценивают как «дополнение» к СЯС, по которым Россия будет терять позиции в балансе с США. И в-третьих, Москва как всегда следует примеру Вашингтона, рассчитывая сделать ЯО более используемым и избирательным инструментом политики в отношении региональных и периферийных угроз включая распространение ОМУ и международный терроризм.

На пути контроля ТЯО всегда возникали препятствия, несоизмеримые с теми, которые удавалось преодолеть в процессе переговоров по СНВ. Основное препятствие заключается в крайней сложности решения задач контроля. Договоры по СНВ основаны на правилах засчета и контроля в первую очередь количества развернутых носителей и боезарядов на них в конкретных районах дислокации. По отношению к нестратегическому оружию эти категории размыты, поскольку носители такого оружия практически все имеют двойное назначение, не содержат отличительных признаков и не находятся постоянно в районах дислокации.

В очередной раз вопрос о контроле над нестратегическим ядерным оружием был поставлен в ходе встречи между президентами США и России в Хельсинки в 1997 г. Однако из-за разногласий в связи с Договором по ПРО к этому больше не возвращались. Тем не менее Москва не отказывалась от продолжения диалога по данной проблеме. В декабре 2000 г. бывший в то время министром обороны маршал И. Сергеев сказал: «...Что касается тактического ядерного оружия, то у нас нет намерений менять ту позицию, которая была зафиксирована в Хельсинкском Совместном заявлении президентов России и США от 21 марта 1997 г. В контексте переговоров по СНВ-3 мы готовы рассмотреть — и я хотел бы это особо подчеркнуть — меры в отношении этого оружия в качестве отдельного вопроса»³.

Представители Минобороны и МИД России неоднократно отмечали, что препятствием на пути к контролю над ТЯО необходимо считать американское ядерное оружие в Европе. Подчеркивается, что США являются единственным государством, которое держит ядерное оружие за рубежом, причем безопасность его ниже, чем на территории США.

Альтернативы сдерживанию

Усилия по переосмыслению принципов взаимного ядерн о го сдержива н ия СССР (России) и США, сложившихся за десятилетия «холодной войны», стали предприниматься с середины 80-х годов. Однако все попытки трансформации этих принципов можно признать неудачными. Как и неоднократные предложения принять, что ядерное сдерживание следует рассматривать в изменившихся условиях как сдерживание не от вооруженного нападения, а от возврата к «холодной войне», силовому противостоянию и гонке вооружений.

Реальная роль взаимного ядерного сдерживания России и США для обеспечения военной безопасности в складывающихся партнерских отношениях трудноразличима, а возможность обмена даже одиночными ядерными ударами, не говоря уже о массированных, представляется совершенно абсурдной. И тем не менее такое сдерживание по отмеченным выше причинам может сохраняться еще длительное время, если не предпринять комплекс целенаправленных мер.

Сохраняющаяся ситуация взаимного ядерного сдерживания между Россией и США периодически подвергается резкой критике с разных сторон. Она находится в сильном противоречии не только с провозглашенной идеей партнерства, но и с идеей международной безопасности. Какие бы неимоверные усилия ни предпринимались на самом высоком политическом уровне, чтобы вырваться за пределы «холодной войны», ситуация взаимного ядерного сдерживания, материализованная в военных потенциалах, теоретически способна в любой момент воспроизвести всю совокупность конфронтацион-ных межгосударственных отношений.

Считается, что порочность принципов ядерного сдерживания обнаруживается прежде всего потому, что сторона, исповедующая эту доктрину, кладет в основу своей политики наихудший вариант развития событий, исходя не из действительных намерений оппонента, а из оценок — подчас весьма произвольных — того потенциального вреда, который он может ей нанести. Имманентным пороком этой доктрины является полное несоответствие между предполагаемой рациональностью угрозы применения ядерного оружия и полной иррациональностью его применения в случае, если сдерживание не сработает.

По мнению четырехзвездного генерала США Ли Батле-ра, формула обеспечения надлежащей военной готовности к взаимному уничтожению превратилась в ядерный век в рецепт, ведущий к беспредельной катастрофе. Сдерживание основывается на бесконечном утомительном повторе неподтвержденных предположений, недоказуемых утверждений и логических противоречий. Оно заменило рациональное мышление о главной цели национальной безопасности — обеспечении существования и выживания нации. И далее: «Как же так получилось, что мы стали руководствоваться стратегией, требующей почти абсолютного понимания противника, от которого мы были глубоко отчуждены и практически изолированы? Как мы могли делать вид, что понимаем мотивы и намерения советского руководства при отсутствии сколько-нибудь существенных личных контактов? Почему мы вообразили, что нация, которая подвергалась бесконечным вторжениям и умопомрачительным потерям, воспримет стратегию, основанную на страхе перед ядерной войной? Сдерживание в обстановке холодной войны было фатально ошибочным с точки зрения самой элементарной человеческой психологии. В то время как мы придерживались мнения, что ядерную войну можно надежно сдержать, советские лидеры на основе своего исторического опыта были убеждены, что на них может обрушиться война и, если это произойдет, то ее нельзя проигрывать. <...> Сдерживание было диалогом слепого и глухого»⁴.

Следует подчеркнуть, что это рассуждения искреннего и убежденного в своих выводах человека, который уже после окончания «холодной войны» непосредственно руководил главным инструментом этого самого взаимного ядерного сдерживания между США и Россией — Объедин енным стратегическим коман дованием. Это свидетельствует о том, что осознание недостатков ядерного сдерживания потребовало нескольких десятилетий.

Но для окончательного предания анафеме доктрины ядерного сдерживания, о которой У. Черчилль еще в 1955 г. сказал, что благодаря ей «безопасность явится здоровым дитем страха, а выживание — близнецом уничтожения», хорошо бы еще как-то убедительно доказать, что отсутствию в течение вот уже почти 60 лет мировых войн человечество обязано не ядерному оружию. Впрочем, и обратное доказать невозможно.

Меры поэтапного отхода от ситуации взаимного ядерного сдерживания разрабатываются уже давно. В частности, к ним можно отнести подписанные в середине 90-х годов соглашения о ненацеливании стратегических ракет на территории друг друга (правда, непроверяемые и быстро и незаметно обратимые), а также предложенные почти десять лет назад процедуры понижения готовности к пускам ракет, изменения режимов патрулирования и др. Впрочем, эти шаги были и остаются или символическими, или трудно осуществимыми из-за сохраняющихся высоких количественных уровней и определенных качественных характеристик СЯС двух держав, а также некоторых укоренившихся планов боевого применения, которые в материальном отношении неизбежно обрекают их на противостояние друг другу.

Для преодоления этого «синдрома» в качестве ближайшей задачи Москве и Вашингтону следовало бы для поддержания непрерывности диалога по ядерной проблематике согласовать этапы сокращений ядерных вооружений по Договору о СНП 2002 г. и правил засчета боезарядов, решить вопросы отступления от второстепенных ограничений Договора СНВ-1, вынуждающих Россию и США расходовать дополнительные средства, не уклоняться от обсуждения контроля за складируемыми боезарядами и процессами их ликвидации (с учетом опыта ликвидации корпусов боезарядов по Договору о РСМД), вести консультации о дальнейшем расширении транспарентности стратегического ядерного оружия и практики его эксплуатации и оперативного развертывания.

На следующем этапе полезно было бы заключить новый договор о сокращении СНП (СНП-2), предусматривающий, например, в 2012—2015 гг. сокращение оперативно развернутых боезарядов до уровня порядка 1000 единиц (при согласовании соответствующих определений и правил засчета и контроля). Этот уровень имеет некое емкое значение, поскольку до него две державы могут безопасно сокращать СЯС, не принимая во внимание ядерные силы третьих стран, противосило-вой потенциал высокоточного обычного оружия большой дальности и оборонительных систем. Не менее важно, что где-то на этом уровне в свете имеющихся перечней целей СЯС двух держав перестают быть нацелены преимущественно друг против друга.

Дальнейшее линейное сокращение едва ли возможно без учета названных привходящих моментов. Кроме того, последующее прямолинейное сокращение может сделать СЯС более уязвимыми для контрсиловых ударов обычным высокоточным оружием и потому все б олее зав исящими от пуска по пре дупреж де н ию (встречного удара) или от упреждающего применения.

К тому же естественное стремление использовать меньшее количество средств с наибольшим эффектом поставит во главу угла оперативные концепции «обезглавливающих» и «ослепляющих» ударов по системам управления и предупреждения друг друга — баланс может становиться все менее стабильным.

Поэтому дальнейшие меры трансформации отношений сдерживания требуют нелинейного подхода, и в первую очередь контролируемого понижения боеготовности СЯС. На первом этапе в состоянии полной боевой готовности можно было бы оставить не более 500 боезарядов, а в дальнейшем уменьшить их число до 100—200 единиц или вообще свести к нулю.

В качестве одного из способов понижения готовности традиционно рассматривается отстыковка боезарядов от ракет и хранение их на относительно удаленном расстоянии, не позволяющем оперативно восстановить высокую боеготовность. Однако это только один из возможных способов понижения готовности, масштабы применения которых каждая сторона могла бы выбирать с учетом технических и экономических факторов.

Хотя ядерное сдерживание не сводится к концепции ответно-встречного удара, принятой и в США, и в России, в ней, безусловно, сдерживание выражается в наиболее опасной и одиозной форме. Для принятия решения на ответно-встречный удар по информации от систем раннего предупреждения высшее руководство располагает всего несколькими минутами, поэтому всегда остается риск ошибочного решения. Более того, само существование планов ответно-встречных ударов лишний раз подчеркивает очевидное несоответствие сохраняющихся принципов ядерного сдерживания партнерским отношениям России и США. И это относится именно к взаимному сдерживанию, поскольку только Россия и США располагают системами раннего предупреждения о пусках ракет и возможностями для проведения ответно-встречных ударов (по отношению к китайским ядерным силам ответно-встречный удар не имеет смысла, поскольку эти силы в ближайшей перспективе не будут обладать заметным контрсиловым потенциалом).

На первый взгляд отказ от названных концепций может показаться чисто декларативной мерой, не подтверждаемой никакими способами контроля. Однако, во-первых, даже в таком виде подобное решение могло бы играть не меньшую, но даже более важную роль, чем обязательства о ненацеливании, которые также неконт-ролируемы, но по общему признанию не подвергаются сомнениям. Во-вторых, и это главное, отказ от планов ответно-встречных ударов вполне может быть подтвержден контролируемыми техническими мерами понижения готовности любой составляющей ядерной триады, особенно той ее части, которая в первую очередь предназначена для запусков с использованием информации от систем раннего предупреждения.

Вместе с тем все попытки реализовать комплекс всех этих мер скорее всего не удастся реализовать из-за того, что они являются вторичными по отношению к главному шагу — согласованному Россией и США решению об отказе от планов пусков ракет по информации от систем раннего предупреждения, т. е. от планов ответно-встречных ударов. В случае принятия политического решения все относящие-ся к этой проблеме оперативно-тактические и технологические задачи могут быть решены достаточно оперативно.

Не менее важную роль в отходе от состояния взаимного ядерного сдерживания может сыграть переход от практики проходящих уже в течение нескольких лет совместных компьютерных учений российских и американских военных специалистов по ПРО ТВД к полномас-штабному сотрудничеству России и США в разработке и развертывании ПРО от всех типов баллистических ракет (сейчас поочередно в Колорадо-Спрингс и в Москве отрабатывается совместимость и координация действий информационных и огневых средств типа С-300 и «Пэ-триот» при отражении атак баллистических ракет тактического назначения на объекты ТВД).

Россия вполне способна стать практически равноправным партнером, поскольку располагает уникальными возможностями контроля за ракетоопасными направлениями на юге, развитой полигонно-испытатель-ной инфраструктурой, опережающими технологиями в области высокоскоростных ракет-перехватчиков, твердых топлив и по другим направлениям. Российские конверсионные программы по тяжелым ракетам способны резко снизить затраты на развертывание низкоорбитальных информационных систем ПРО. Все это дает основания для участия России не только в разработке, но и в совместной эксплуатации систем ПРО.

Подобные долгосрочные программы способны придать необратимый характер военно-политической и военно-технической интеграции во многие структуры Запада. Страны, создающие и поддерживающие совместные оборонительные системы (ПРО и ПВО), в своих стратегических концепциях должны считать бессмысленным воевать друг с другом, даже если имеют материальные возможности уничтожить друг друга наступательными средствами. В еще большей мере это относится к системам информационного обеспечения и боевого управления стратегическими силами.

В этом плане весьма перспективен путь сопряжения систем управления и предупреждения России и США. Помимо введения в строй Центра обмена данными о пусках ракет можно разработать целый комплекс дополнительных мер:

•  каналы постоянной прямой связи между центрами предупреждения о ракетном нападении и командными пунктами СЯС;

•  постоянное представительство офицеров связи на командных пунктах СЯС высшего и среднего уровня (по типу взаимного представительства НАТО и Российской Федерации);

•  присутствие военнослужащих другой стороны на всех командно-штабных и иных крупных учениях СЯС;

•  автоматические системы отображения состояния готовности СЯС на высших командных центрах друг друга.

По тактическому ядерному оружию целесообразно начать с договоренности о его неразмещении в Центральной и Восточной Европе, т. е. снять один из элементов озабоченности России по расширению НАТО в обмен на обязательство Москвы не размещать ТЯО в Калининградской области и Белоруссии. Затем можно договориться о полном выводе ТЯО США и России из Европы (зоны действия ДОВСЕ), а в других районах размещать только в централизованных хранилищах. Это также повысит сохранность ТЯО от захвата террористами.

В долгосрочной перспективе при сокращении стратегических вооружений России и США до 100—200 боезарядов, поддерживаемых на высоком уровне боеготовности, и принятии ряда других названных мер их отноше-ния сдерживания радикально трансформируются. Во-первых, они более не будут преимущественно постоянно нацелены друг против друга, а скорее всего будут иметь набор альтернативных полетных программ для удара по разным вероятным противникам и различным целям. Во-вторых, в данной категории их силы окажутся на уровне ядерных вооружений трех остальных членов «Большой пятерки», что откроет дорогу к многосторонним мерам дальнейшего ограничения и сокращения ЯО. При этом силы двух крупнейших держав в состоянии пониженной боеготовности останутся для них неким «резервом безопасности» на случай непредвиденного развития обстановки.

Иными словами, переход к качественно новым стратегическим отношениям России и США после окончания «холодной войны» и в расчете на истинное партнерство в области безопасности, по глубокому убеждению авторов настоящего доклада, не допускает перескакивания через важнейшие этапы отношений и оставления огромных «недоделок» в этой области. Это все равно что после закладки фундамента здания сразу переходить к возведению крыши, не уделив должного внимания стенам и несущим конструкциям, — такой дом скорее всего перекосится, крыша «поедет» и здание в конце концов рухнет с самыми печальными последствиями. Соответственно ввиду окончания «холодной войны» две державы нуждаются не в распускании и расслаблении системы и режима ограничения стратегических вооружений, а в их радикализации и расширении (пусть и с упрощенными методами контроля) с целью ясного и продуманного перехода от взаимного сдерживания к стратегическому ядерному взаимодействию и истинному партнерству.< /p>

Тем самым военно-стратегическая сторона отношений Российской Федерации и США будет оптимальным и стабилизирующим образом приведена в соответствие с их современными политическими и экономическими отношениями, в том числе с задачами борьбы с новыми угрозами меж дународной безопасно сти. Перспективы этой борьбы станут опреде л ят ься политическим искусством руководителей держав, но более не будут отягощены наследием «холодной войны» в виде материал ьной базы и орга низацион но-идейного механизма воспроизводства противостояния взаи много ядерного сдерж ивани я.

¹ Дьяков А. С., Мясников Е. В., Кадышев Т. Т. Нестратегическое ядерное оружие. Проблемы контроля и сокращения / Центр по изучению проблем разоружения, энергетики и экологии при МФТИ. — Долгопрудный, 2004. — 72 с.

² Deutch J. Comments at Press Conference. News Released by the Office of Assistant Secretary of Defense. 22 Sept. 1994. — Р. 7.

³ Интервью министра обороны России маршала И. Сергеева // Крас. звезда. 2000. — 15 дек.

⁴ Орлов В. А., Тимербаев Р. М., Хлопков А. В. Проблемы ядерного нераспространения в российско-американских отношениях / ПИР Центр. — М., 2001.

источник: www.carnegie.ru/ru/pubs/